В поисках неизведанного

Фантастические приключения биолога

О Роберте Чамберсе и его фантастических повестях Говард Лавкрафт отзывался как об одном из своих вдохновений, правда, за их нереализованный потенциал. Некоторые произведения Чамберса были переведены на русский, но приключения "In Search of the Unknown" (1904) про ироничные и фантастические приключения самоуверенного биолога переводятся впервые.

Поход за дингу

VIII

Пополудни наша экспедиция двинулась вперёд двумя процессиями. Первая процессия состояла из меня и мулов; вторую вела профессор Смаул, за которой шла профессор Ван Твиллер с крохотным ружьём. Уильям, загруженный туалетными принадледностями дам, крался следом. Именно крался; по-другому было не назвать.

- А вы, значит, гид? - заметила профессор Смаул, когда Уильям, сняв шляпу, впервые подошёл к ней с искренним советом. - Леса кишат гидами-самоучками. Несите лучше саквояжи, экспедицию поведу я.

Предупреждённый казусом с Уильямом, я предпочёл общаться исключительно с мулами. Однако профессор Смаул не сводила с меня глаз, явно что-то затевая.

Мои опасения сбылись в тот момент, когда я во главе пяти мулов вступил на горный перевал, наполняясь почти что пророческим предвосхищением. Только я занёс ногу через воображаемую границу, отделявшую наш мир от неизведанной земли, как профессор Смаул окликнула меня, и я застыл, ожидая её приближения.

- Как руководитель данной экспедиции, - сказала она, чуть запыхавшись, - я желаю быть первым живым человеком, чья нога ступила за ледник Грейама. Будьте добры посторониться.

- Мадам, - сказал я, оцепенев от разочарования, - мой гид, Уильям Спайк, год назад уже бывал на новой земле.

- Лишь по его словам, - едко возразила профессор Смаул.

- Как угодно, - ответил я, - Но едва ли великодушно задерживать того, чья глупость подсказала вам путь к неизведанной земле.

- То есть вас? - спросила она, смеряя меня каменным взглядом.

- Меня, - твёрдо ответил я.

Её маленькие, холодные глаза ещё больше похолоднели, и она сжала зонтик с такой силой, что затрещали спицы.

- Молодой человек, - процедила она, - если бы я могла, то избавилась бы от вас в день своего назначения. Но профессор Фарраго отказался уходить, пока ваше место не будет гарантировано, при условии вашей честной службы, конечно. Откровенно говоря, вы мне не нравитесь, и я считаю ваши взгляды на науку абсурдными, и при первой возможности я с радостью потребую вашего увольнения. Так что будьте добры, соберите мулов и следуйте за мной.

Безмерно пристыженный, я собрал мулов и последовал за своим президентом в загадочную страну за Гудзоновыми горами - я, жаждавший вести, вынужденный следовать в хвосте, понукая мулов.

Поначалу путь протекал однообразно, но вскоре мы взошли на гряду, с которой были видны дикие просторы, куда, не считая ног Уильяма Спайка, ещё не ступала нога человека.

"Что касается меня, объятого предвкушением, то я забыл о досаде, забыл о причинённой обиде, забыл о своих мулах.

- Эксельсиор! - кричал я, снуя вверх-вниз по холму, пленённый беспорядочным восторгом при виде лесов, гор и долин, испещрённых озерцами."

- Эксельсиор! - повторил восторженный голос рядом со мной, и профессор Ван Твиллер запрыгнула на гряду подле меня, со взором, сияющим, как звёзды.

В исступлении, вдохновлённом чарующей красотой пейзажа, мы взялись за руки и забегали по травянистой гряде.

- Довольно, - холодно сказала профессор Смаул, пока мы носились вокруг неё как два ошалелых котёнка. Её строгий голос развеял наваждение; я отпустил ладонь профессора Ван Твиллер и сел на валун, наполняясь злостью.

Во второй половине дня мы сделали привал около озерца в самом сердце новой земли, на берегу, покрытом лиловым и алым цветом монарды, среди которого вальяжно вышагивали дикуши почти что у наших ног. Здесь же мы натянули палатки. Пополуденное солнце отбрасывало косые лучи света сквозь лапы сосен; озеро искрилось; заросли золотистого папоротника заполняли ароматом лесную тишь, нарушаемую лишь мимолётной песней токующих дикуш.

Профессор Смаул объелась и удалилась в свою палатку покоиться до темноты. Уильям погнал разгруженных мулов к межине, полной душистых летних трав; я же сел около профессора Ван Твиллер.

Природа заряжена. Под влиянием её энергии человеческие создания обретают полярность, неодолимо притягиваясь или отталкиваясь.

- Что-то в воздухе, - сказала профессор Ван Твиллер, - Я вдыхаю его и чувствую безмерную симпатию ко всему человеческому роду.

Она откинулась на ствол сосны, отрешённо улыбаясь и закинув ногу за ногу.

Я не отличаюсь решимостью и обычно робею в присутствии дамы. Поэтому я сам удивился, услышав свой голос, вступающий в беззаботную беседу, отвечающий на её милые эпиграммы собственными, преодолевающий пограничье шуток и бесстрашно уносящий себя и её через тонкую грань, за которой лежит территория откровенного флирта.

Она явно была настроена праздно. Всю строгость и сдержанность двадцати двух лет она оставила в цивилизации и теперь, поведя своими юными плечами, сбросила груз умеренности, достоинства и ответственности, дав ему плюхнуться на землю.

- В марте даже зайцы дичают, - всерьёз сказала она, - Я знаю, что вы хотите флиртовать со мной - и пускай. В конце концов, чем ещё здесь заниматься?

- Полагаю, - тихо проговорил я, - мне следует утащить вас за дерево и поцеловать!

Такая перспектива не оттолкнула её, так что я начал осматриваться с тем хищным, но всё же кротким опасением, свойственным юношам, ещё не освоившим это искусство. Прежде чем я успел убедиться, что ни Уильям, ни мулы за нами не смотрят, профессор Ван Твиллер поднялась на ноги и отступила на шаг.

- Давайте поставим ловушку на дингу! - сказала она, - Вы не против?

"Я неуверенно задержал взгляд на вековом дереве.

- Давайте же, - сказала она, - Я покажу, как надо.

И с этим мы ушли в лес, она во главе, и её килт развевался в золотистом сумраке."

Я бы не знал, с какого конца подступиться к ловле дингу, но профессор Ван Твиллер уверила, сославшись на Дарвина, что когда-то дингу питались свежими еловыми иголками.

Так что мы собрали корзинку свежих иголок, свалили их на берегу ручейка и построили вокруг этой приманки стенку, в фут высотой. Я выложил крышу из болиголова, а затем тщательно сплёл и приладил створку поверх входа, подперев её упругими ветками.

- Дингу, знаете ли, предположительно ведёт водный образ жизни, - сказала профессор Ван Твиллер, присаживаясь около ловушки.

Я взял её ладонь и поблагодарил за информацию.

- Несомненно, - продолжила она, - вечером дингу выйдет на берег, чтобы полакомиться свежими иголками. Тут-то она и попадётся.

- Именно! - искренне подхватил я и ласково сжал её пальцы.

"Она немного отвернулась о меня; не помню, что она сказала и сказала ли что-то. Небольшой румянец залил её щёку. Затем она сказала:

- Не делайте так."

В лагерь мы вернулись довольно поздно. Задолго до того, как показались две палатки, мы услышали низкий голос, рявкающий наши имена. То была профессор Смаул - она накинулась на Дороти и бесцеремонно утащила её в палатку.

- Что касается вас, - сказала она сухим голосом, - объяснитесь немедленно или предоставьте мне заявление по собственному.

Однако я, должно быть, сиюминутно показался достаточно пристыженным. Я лишь улыбнулся своему разъярённому президенту и удалился в свою палатку шагом с определённой припрыжкой.

- Билли, - сказал я Уильяму Спайку, угрюмо глядящему на меня из недр палатки, - Завтра я подстрелю мамонта, так что, будь добр, почисть моё слоновье ружьё, а для бивней захвати топор.

Перед отбоем профессор Смаул едко обругала ужин, но ни Дороти, ни я не знали, как сделать лучше, так что она отомстила нам, съев всё на столе и удалившись на боковую с Дороти в охапке.

Мне не спалось; москиты залетали без приглашения; а профессору Смаул приснилось, будто она стая волков, и она заскулила во сне.

- Она ничего, а? - восхитился Уильям, пробуждённый ото сна её чудны́ми звуками.

Дороти, весьма напуганная, выбралась из своей палатки, где её соседка продолжала ворчать во сне, и мы с Уильямом составили ей компанию около костра.

Только настоящая красотка способна выглядеть так прелестно, сонно отогреваясь одеялом.

- Вы точно в порядке? - поинтересовался у неё я.

Чтобы убедиться, я измерил её пульс. В течение часа он ускорялся и замедлялся, но не настолько, чтобы встревожить её или меня. Затем она вернулась в палатку, а я остался у костра один.

Ближе к полуночи я вдруг ощутил тот странный, далёкий гул, который вчера уже раздавался. Как и прежде, вибрация нарастала в застывшем воздухе, становясь громче, пока не превращалась в звук, а затем затихала в безмолвие.

Я поднялся и укрылся в палатке.

Уильям, бледный как смерть, лежал в своём углу и рыдал во сне.

Я безжалостно разбудил его, и он сел, хмурясь, но наотрез отказался рассказывать о своём сне.

- Если это было то третье, что ты увидел... - начал было спрашивать я. Но он рявкнул на меня, будто вспугнутый зверь, и мне осталось лишь попытаться заснусь, ворочаясь и размышляя.

На следующее утро пошёл дождь. Мы с Дороти сходили проверить ловушку на дингу, но в ней никого не было. Мы хотели было укрыться от дождя под вековым деревом, но профессор Смаул забраковала эту идею и отправила меня добыть свежего мяса для наших запасов.

Я вернулся, злой и промокший, с дюжиной куропаток и зайцем-беляком - в летней бурой шубке - и Уильям мерзко их приготовил.

- На вкус как перья! - возмущённо прокомментировала профессор Смаул.

- Каждому своё, - заметил я, покачав головой, - Мне лично перья не по вкусу.

- Вечером жду ваше заявление по собственному! - закричала профессор Смаул в сухой злобе.

Я передал ей оладьи, весело улыбаясь, и праздно сжал ладонь подле меня. Неожиданно это оказался потный кулак Уильяма, и мы с Дороти рассмеялись до слёз, попавших в кофе профессора Смаул - отчего та взбесилась ещё больше и потребовала моё заявление пять раз за вечер.

На следующий день снова заморосило. Профессор Смаул пожаловалась на готовку, потребовала моего увольнения и наконец пошагала изучать лес, за шкирку утащив за собой Уильяма. Дороти и я сели под самым высоким деревом, которое только нашли.

Не помню, о чём мы говорили, когда нас прервал странный звук. Мы навострили уши.

Он звучал будто колокольчик среди деревьев - динь-дон, динь-дон, динь-дон! - тихий, умиротворяющий, приятный перезвон, то приближающийся, то замолкающий.

От восторга я приобнял Дороти:

- Это же звон дингу! - прошептал я, - Вот откуда её название, передаваемое через дремучие века, подобно имени левиафана и хутии. Её назвали в честь её звонкого голоса! Дорогая! - воскликнул я, позабыв краткость нашего знакомства, - о нашем открытии прозвенит весь мир!

Держась за руки, мы прокрались сквозь лес к нашей ловушке. Внутри находилось живое существо, которое перепугалось нашего приближения и стало описывать панические круги по загону, издавая тревожный звон, подобный целой гирлянде колокольчиков.

Я поймал причудливое и прелесное создание; оно не попыталось ни укусить, ни оцарапать меня, а лишь сжалось в моих руках, дрожа и поглядывая.

Обрадованный этим чудесным кротким зверьком, я аккуратно донёс его до лагеря и положил на свою постель. Держась за руки с Дороти, мы стояли, очарованные видом животного, до сих пор считавшегося вымершим.

- Невозможно поверить, - вздохнула Дороти, подперев белыми ладонями подрободок и заворожённо рассматривая дингу.

- Да, - торжественно согласился я, - ибо мы с тобой, дитя, находится пред ликом легендарной дингу - Dingus solitarius! Так продолжим же вкушать её присутствие, её величие, её благость...

Дороти зевнула, настолько моя речь захватила её.

Мы всё ещё безмолвно восхищались дингу, когда профессор Смаул ворвалась в палатку манежным галопом, рявкая, что немедля подать ей кодак и блокнот.

Дороти победно ухватила её за плечо и показала на дингу, перепуганную до смерти.

- Что такое! - сердито воскликнула Смаул. - Это - дингу? Чушь!

- Мадам, - твёрдо сказал я, - Это действительно дингу, то есть монодактиль - смиотрите, всего одно копытце!

- Ерунда! - возразила она, - Копыт четыре!

- "Четыре"! - лишь повторил я.

- Да - по одному на каждой ноге!

- Несомненно, - заметил я, - вы же не считаете монодактиля животным с одной ногой и одним копытом!

Но она лишь едко рассмеялась и сказала, что это сурок.

Мы поспорили, пока я не осознал причину её упрямства. Обделённая женщина хотела найти дингу первой и считаться её первооткрывателем.

Я взял дингу на руки и осторожно встряхнул её, пока звонкий возмущённый динь-дон не наполнил наши уши беспорядочной арией.

Побледнев от злости из-за моего неоспоримого доказательства видовой принадлежности дингу, профессор Смаул лишь схватила свой фотоаппарат и блокнот:

- У меня нет времени на вашего певчего сурка! - крикнула она и выпрыгнула из палатки.

- Что ты нашла? - окликнула её Дороти, выбежав следом.

- Мамонта! - победно гаркнула профессор Смаул. - Сейчас я его сфотографирую!

Ни Дороти, ни я не поверили её словам. Мы молча проводили взглядами отступление рассерженной женщины.

С этих строк, увы, скорбная тень падает на мой текст. Я никогда не питал приязни к профессору Смаул, но всё же как бы я был рад не документировать следующий эпизод, если бы только не мой обет, которого я пока что придерживался, излагать лишь факты без прекрас.

Как я уже сказал, ни Дороти, ни я ей не поверили. Не знаю, почему, разве что мы тогда ещё не свыклись с мыслью, что мамонты по-прежнему обитают на планете. Итак, когда профессор Смаул скрылась в лесу, петляя среди кустарника словно растревоженная наседка, мы спокойно отнеслись к её побегу. Неподалёку росло огромное дерево - приятное укрытие от дождя. Под ним мы и сели, хотя припекало солнце.

То был один из тех чу́дных деньков на природе, когда весь лес дремлет, тени спят, и каждый листочек прикорнул. Сквозь замерший полог крон мозаичный свет упокоенно согревал травы; лесная мошкара не вилась роями, а отдыхала на кончиках тоненьких ветчек.

Жара стояла столь сладостно и пряно; солнце пробудило нежные запахи смолы и древесного сока, растопив их, пока те не выделились через поры в душистой коре.

Солнце село за деревьями; лес дёрнулся во сне; рыба заплескалась в озере. Наваждение развеялось. Вот и ветер начал подниматься где-то далеко в неизведанной земле. Я заслышал его приближение, всё ближе и ближе - резкие порывы, становящиеся тяжелее и резче на подступах к нам - вихрь, цепляющий далёкие ветки - ураган, стучащий лесными лапами, ближе и ближе. Хруст! И ураган превратился бурю, сносящую деревья словно хворост. Хруст! Грохот! Гром! Гром!

Но был ли это ветер?

Под гремящий рокот я вскочил, уставившись в лесной пейзаж, и в ту же секунду из рушащегося леса выбежала профессор Смаул, придерживая юбки, выкидывая тонкие ноги словно велосипедные спицы. Я крикнул ей, но грохот проглотил мой голос. Затем сама земля заходила ходуном, и со стремительностью и громогласностью торнадо колоссальный зверь вырвался из-за деревьев прямо на нас - мрачная громада, расчищающся за собой лес.

Два огромных костяных полумесяца росли из его головы; его спина возвышалась вровень с колышущамися кронами. Раз он протрубил с силой пушечного выстрела, раздающегося со стен крепости.

Чудище пролетело мимо словно гром, уносящийся к краю земли. Хруст! Бах! кричали деревья под напором грозовых залпов, удаляющихся, удаляющихся, далёких, пока, наконец, они не затихли и не исчезли, оставив лишь поражённый лес, отзывающийся эхом падающих поломанных веток.

Тем вечером посреди брошенного лагеря пряталась взволнованная молодая пара, аукая тихонько то профессора Смаул, то Уильяма Спайка. Я говорю "тихонько", потому что так оно и было; мы не хотели случайно вЫкликать мамонта. Но отвечало нам украдкой лишь эхо над озером; и полная луна вышла над верхушками деревьев посмотреть на нас. Но на что было смотреть? Дороти кропила искренними слезами моё плечо, а я, не решающийся разжечь костёр, кутался с ней в один плед, зыркая в окружающий мрак.

Продрогший до мозга костей, я смотрел на серую зарю, занимающуюся на востоке. В глуши проснулась первая утренняя птица. Ближайшие ко мне деревья подёрнулись пеленой, и серебристое облако тумана выплыло над озёрной гладью.

Всю ночь мрак вибрировал тем же странным монотонным звуком, который я услышал в первую ночёвку около входа в неизведанную землю. Даже когда звук стих, мой мозг будто продолжал слышать эхо, тихо звенящее в ушном лабиринте.

Иногда от звука остаётся призрак, возвращающийся снова и снова много после того, как сам звук прекратит своё существование. Именно такие глухие отражения давно умолкшего голоса тревожили прозрачную тишину, звуча беззвучными отзвуками.

Полагаю, я понятно объяснил.

Прошла жуткая ночь; утро подсветило восток; серый дневной свет прокрался в лес, перекрасив тени бледной акварелью. Уже почти наступил полдень, когда солнце начало просвечивать сквозь тонкую паутину тумана - бледное пятно позолоты в зените.

В этом болезненном свете я кое-как свернул палатки, собрал наши вещи и взвалил их на пятерых мулов. Дороти отважно мне помогала, всхлипывая каждый раз при упоминании профессора Смаул и Уильяма Спайка, но не умеряя своего трудолюбия, пока мулы не были нагружены и готовы двигаться в путь. Бог знает куда.

- Куда мы пойдём? - жалобно спросила Дороти, сидя на бревне с дингу на коленях.

Одно было точно; эта кишащая мамонтами земля не годилась для женщин, что я ей и сказал.

Мы усадили дингу в корзинку и подвязали её на шею ведущему мулу. Сразу же встревоженная дингу начала звенькать, словно пастуший колокольчик. Это мгновенно подействовало на мулов, и они смурно выстроились за своим предводителем и двинулись вслед колокольчику. Мы с Дороти, держась за руки, замкнули процессию.

Никогда не забуду эту лесную сцену: серый свод небес, плывущий в тумане, сквозь который косо поглядывало солнце, высокие сосны, колышушиеся во мгле, колонна целеустремлённых мулов, глухое позвякивание кроткой дингу в раскачивающейся корзинке, и Дороти, в размокшем от росы килте, бредущая через белый сумрак.

Мы двигались по жуткому ураганному следу, оставленному мамонтом, но не нашли ни следа его человеческих жертв - ни пятнышка профессора Смаул, ни единой тютельки Уильяма Спайка.

И здесь я бы рад закончить данную главу, если бы только мог; я бы с охотно оставил себя там, в туманном лесу, обнимая стройное тело моей милой спутницы, в конце процессии мулов под тихий звон дингу - но снова суровая тень ложится на мои страницы, и факты требуют рассказать всё, а я, раб дотошности, обязан припомнить свой обет усердного служителя истины.

Ближе к закату - или тому бледному подобию заката, которое погрузило лес в потустороннюю, бесцветную мглу - след бесчинств мамонта внезапно вывел нас из леса к огромному простору воды.

То было одинокое место; на севере поднимался хаос мрачных вершин, кучных словно грозовые тучи вдоль горизонта; на восток и на юг расстилалась темнеющся глушь, словно саван. На запад, выползая из-под наших ног и теряясь в тумане, серая водяная пустошь волновалась под угрюмым небом, и пологие волны расплёскивались о жмущиеся камни, отягощённые тиной.

Тогда я понял, почему след мамонта упёрся прямо в озеро, поскольку с обеих сторон под пеленой тумана тянулись чёрные, вязкие хвойные болота. Я попытался пересечь трясину в поисках тверди, но лишь тревожил ряску, заставляя поверхность болота трястись словно желе в миске. Шест, пробующий дно, тонул в бездонном омуте.

Несколько обеспокоенный, я вернулся на твёрдую землю и оглянулся, уверенный, что единственной оставшейся дорогой была та, по которой мы пришли. Но здесь я ошибался; ведь ведущий мул уже вошёл в воду, а другие, один за другим, двинулись следом.

Ширину озера мы предсказать не могли, поскольку полоска тумана преграждала обзор словно занавес. Однако мулы уверенно шагали вперёд в эту пологую, мелководную пустоту - хлюп! хлюп! - ровной колонной. Их контуры уже расплывались в тумане, так что я поторопил Дороти скорее избавиться от обуви и чулков.

Она успела раньше, так как мне пришлось расшнуровывать охотничьи сапоги, и первой вошла в воду, в дрожащем килте, осторожно ступая белыми ножками. Через секунду я был рядом с ней, и мы побрели вместе, проверяя глубину шестами.

Когда вода дошла Дороти до коленей, я тревожно остановился. Но когда мы попыталась вернуться к берегу, то не нашли пути, ведь сплошной туман укутал всё, а дно уходило вниз с каждым шагом.

Я замер, стараясь расслышать мулов. Далеко в тумане звучало глухое хлюпанье, отчётливо удаляющееся. Вскоре звук исчез, и ко мне подобрался тихий ужас, от которого кровь застыла в каждом сосуде каждого члена моего тела. Шаг направо - и вода доставала мне до колен; шаг налево - и холодный водяной обруч охватывал мне грудь. Вдруг Дороти закричала, и миг спустя ей ответил далёкий крик - далёкий, прелесный крик, будто раздающийся с неба в симфонии всех ветров. Вдруг завеса тумана перед нами подсветилась с другой стороны; по пелене мглы задвигались тени - контуры деревьев и травянистого берега, стайки вспугнутых птичек. На водянистой ширме под красивыми деревьями прошли силуэты мужчины и женщины, обнимая друг друга за плечи; рядом с ними мирно паслись пятеро мулов; дингу резвилась поблизости.

- Мираж! - пробормотал я, но не услышал собственного голоса. Постепенно свет за туманом угас; мгла вокруг нас порозовела, затем рассеялась, открывая милю за милей безбрежного, уходящего вдаль моря, пока, словно росчерк карандашом, линия горизонта не разделила небо и море, и перед нами оказался океан, из которого поднималась снежная гора - или же гигантский айсберг из молочного льда - ведь он двигался!

- Боже правый, - закричал я, - оно живое!

При звуке моего ошалелого голоса снежная гора стала колонной, упирающейся в облака, и волна золотистого зарева осветила фигуру до колен! Фигуру? Да - поскольку колоссальная рука простёрлась по небу, затем элегантно изогнулась к голове красоты неимоверной - к женской голове, с глазами словно голубые небесные озёра - да, прекрасная женская фигура, стоящая от неба до земли, по колено в море. Вечерние облака плыли по её лбу; её сияющие волосы освещали низлежащий мир закатным светом. Затем, прикрыв белой ладонью очи, она нагнулась, а другую руку погрузила в море, посылая к нам волну. Та устремилась в нашу сторону с са́мого горизонта - круги, ставшие буругами, затем могучим водяным валом, подхватившим нас в водовороте пены, уносящим вперёд, всё быстрее и быстрее, сквозь вёрсты брызг, пока сознание не покинуло нас, лишив чувств.

Но прежде, чем я лишился чувств окончательно, я снова устышал тот странный голос - ту прелестную, вибрирующую симфонию, приближающуюся по пенным водам, наполняющую землю и небо беззвучной вибрацией.

В тот момент я понял, что это был зов Духа Севера, гонящий нас обратно в мир живых.

Оглядываясь сегодня на те дни, пока мы не выбрались к форпоту Хадсон-Бэй близ Гравел-Ков, я склонен считать, что ни я, ни Дороти не пребывали в здравом уме - или, если всё же пребывали, то наши здравые умы пострадали не меньше, чем наша одежда. Помню, как стрелял куропаток, и мы их ели; вспышки памяти подсказывают о нескончаемом ливне среди безбрежного сумрака мрачных лесов; о пасмурных днях в туманной тундре, бурлящих гейзеры, откуда поднимались тысячи испуганных диких уток; затем низкорослый болиголов, затем опять лес. Я даже не помню момента, как мы наконец снова вышли на гладкий след ледника Грейама, пробрались через горный перевал, покинули неизведанную землю и вернулись в божий мир.

Охотники племени элбонов довели нас до форпоста, и все обращались с нами очень учтиво - это я помню, как раз перед погружением на несколько недель в болезненную лихорадку, которую я, по счастью, пережил, не приходя в себя.

Занятно, что профессор Ван Твиллер не особенно пострадала, физически, поскольку я тащил её дни напролёт на спине. Но наше ужасное путешествие вызвало потрясение, проявлявшееся в виде невроза даже после её возвращения в Нью-Йорк, пока богатый и известный психолог, занимающейся её проблемой, не изволил увезти её на курорт и жениться на ней. Всё же интересно... но, как я уже говорил, подобным спекуляциям не место в данном строгом изложении.

Однако многие, полагаю, могут предположить о судьбе покинувших нас профессора Смаул и Уильяма Спайка, а также мулов и кроткой дингу. Лично я убеждён, что красноречивые силуэты, которые я увидел на потустороннем полотне тумана, были отброшены вознесёнными созданиями в неком земном раю - чудесный мираж, который мы увидели лишь в качестве бесцветной игры теней, парящих меж морем и небом.

Так или иначе, ни профессор Смаул, ни её Уильям Спайк так и не вернулись; ни одна экспедиция не нашла ни следа ни мула, ни дамы, ни Уильяма, ни милой дингу. Следующая экспедиция, снаряжаемая Барнард-колледжем, намерена зайти ещё дальше. Полагаю, что, когда придёт время, от меня ожидается добровольное участие. Но профессор Ван Твиллер замужем, и Уильям и профессор Смаул шли к тому же, и в целом, учитывая мамонта и то гигантское, величественное видение, склонившееся от зенита к океану и отправившее белой ладонью девятый вал - скажу, приняв во внимание все эти различные вопросы, что всё же предпочту остаться в Нью-Йорке и писать в научные журналы. Кроме того, конфуз на Парижской выставке поумерил даже мой энтузиазм учёного юноши. А что касается недавней экспедиции во Флориду, то бог свидетель, я готов отправиться снова - нет, я даже уже составляю план спасения - но хотя я готов встретится с любой опасностью ради моего любимого начальника, профессора Фарраго, я всё же не склонен беспардонно влезать в личное, чем, я считаю, является вопрос профессора Смаул и Уильяма Спайка.

Но не будем забегать вперёд. Изложенное далее - это свидетельство очевидца того шокирующего скандала, случившегося во время недавней выставки в Париже.